Галина Чванина (kazanocheka) wrote,
Галина Чванина
kazanocheka

Categories:

"Прощай, оружие!"

Автор - officersha. Это цитата этого сообщения
"Прощай, оружие!"

"Прощай, оружие!" - 

роман  о Первой мировой войне  был написан Хемингуэем
по воспоминаниям десятилетней давности.
 Это, может быть, самый лиричный, сильный и социально значимый
из романов писателя.
Роман о любви на войне.
 
Самые замечательные романы Хемингуэя о любви  -  “Прощай, оружие” и “По ком звонит колокол”.
И образы женщин в этих романах вечно критикуют именно за романтизм, особенно Кэтрин Баркли из “Прощай оружие”, прототипом которой стала Агнес фон Куровски.
Хемингуэй заставил героиню буквально раствориться в любви к лейтенанту Фредерику Генри. Её смерть в конце романа тоже вызывает споры до сих пор.
Но вспомним - все романы Хемингуэя заканчиваются трагически.
Он писал: «Если двое полюбили друг друга, добром это не кончится».

В интервью, данном в 1958 году нью-йоркскому литературному журналу The Paris Review, американский писатель Эрнест Хемингуэй (1899-1961) признавался, что концовку своего знаменитого романа "Прощай, оружие!" он переписывал 39 раз. Как выяснил внук писателя Шон Хемингуэй, внимательно изучивший рукописи в Президентской библиотеке имени Кеннеди в Бостоне, на самом деле альтернативных концовок было даже больше - 47!
"Прощай, оружие!", впервые опубликованный в 1929 году, рассказывает о любви на фоне Первой мировой войны. Роман во многом автобиографичен - Хемингуэй служил на итальянском фронте, был ранен и попал в госпиталь в Милане, где у него был роман с медсестрой.
 
Farewell to arms.jpg
 
Американский архитектор Фредерик Генри отправляется добровольцем в Италию на фронт Первой мировой войны. Он служит командиром транспортного отделения санитарной части в звании лейтенанта. Здесь Фредерик знакомится с медсестрой госпиталя Кэтрин Баркли, и у них возникают взаимные чувства друг к другу. Вскоре после серии поражений союзнических армий и отступления Фредерик вынужден дезертировать, чтобы не стать жертвой нелепых обвинений итальянской полевой жандармерии в шпионаже из-за своего американского акцента. Вместе с Кэтрин он бежит в нейтральную Швейцарию, где, им кажется, находится спасение от жестокости мира и бессмысленных убийств. Но кажущееся счастье оказывается недолгим — Кэтрин, ещё в Италии забеременевшая от связи с Фредериком, умирает во время родов в швейцарском госпитале.
 
 
Над всем этим в романе царит усиливающаяся по ходу действия атмосфера бессмысленности войны, нежелания простых солдат драться непонятно им за что...
 
Хемингуэй удивительно описал ощущение беспомощности людей, оказавшихся внутри этой бойни, новой, непонятной мировой войны. Что это такое? Зачем это? Когда это кончится? Да и кончится ли вообще?
 
При этом герои романа понимают, что за всеми происходящими ужасами войны они теряют что-то очень важное в себе и привычное им мироустройство, и  пытаются, всячески, это от этого забыться в собственных переживаниях и ощущениях. 
И именно эти переживания и есть для них то, что они считают своей настоящей жизнью.
 
По следам героев романа...
 
Шел военный 1918 год. "Путёвку" на Лаго-Маджоре Хемингуэй оплатил своей кровью - его направили туда на отдых после тяжелого ранения обеих ног на итало-австрийском фронте. Из его покалеченных взрывом мины и пулемётной очередью ног хирурги извлекли больше двух сотен осколков.
  
  Приехав после госпиталя в Стрезу, он поселился в одну из  лучших гостиниц  – в эту самую "Гранд отель Борромео".
 
 
 
 "...Видимо здесь Хемингуэй обдумывал план  романа "Прощай оружие", потому что именно в Стрезе он познакомился с прототипами  нескольких своих героев и с местами некоторых будущих событий.
 
  В частности, на нижнем снимке  виден  Изола  Белла (изола - остров в переводе)с великолепным Палаццо Борромео XVII века. 
 
  Конечно же, прогуливаясь по аллеям набережной он заметил огражденную высоким молом лодочную стоянку (читатель видит её на переднем плане снимка).
 
С неё Хемингуэй и решил отправить лейтенанта  Генри   на маленькой гребной лодке в бурную дождливую ночь. Читатель помнит, что Генри должен был бежать со своей возлюбленной  в Швейцарию, чтобы не быть арестованным за дезертирство из итальянской армии.
 
 Как раз первым ориентиром для Генри на его тридцати пяти километровом водном  пути в Швейцарию должен был стать полюбившийся писателю Изола Белла.
 
Герой Хемингуэя должен был плыть ночью, в условиях ещё не стихшей полностью  бури и дождя. 
 
 И все это при стёртых до костей ладонях!  Попробуйте погрести в темпе гонки десятки километров под дождем – да после первого километра мокрое дерево вёсел превратит мокрые ладони в лохмотья!
 
Посмотрите на карту озера в правом нижнем углу. Маршрут Генри от Стрезы до швейцарского Бриссаго  обозначен на карте черной линией.  Лодка,  в которой нет рулевого, а у гребца нет четких ориентиров, непременно "рыщет на курсе". Поэтому путь становится куда длиннее "заявленных" тридцати пяти километров.
 
 В одно из посещений Стрезы мы попробовали пройти немного по Лаго Маджоре на весельной лодке – по следам, так сказать, любимых литературных героев.
 
  Само собой, такое мероприятие требует хороших навыков и достаточного знания правил судоходства - озеро очень даже населено катерами и теплоходами. Глубина Лаго Маджоре, между прочим, более трёхсот метров!
 
  Когда  подошли к предполагаемому маршруту беглецов, почувствовал сильное встречное течение.  С трудом одолели по волнам несколько километров и, поскольку нам не надо было срочно удирать в Швейцарию, вернулись обратно. По течению это было легче.
 
Если Хемингуэй и старался приукрасить своих героев. то для того, чтобы сделать их ещё сильнее, мужественнее и притягательнее, чем может быть обычный человек..."
 Если Хемингуэй и старался приукрасить своих героев. то для того, чтобы сделать их ещё сильнее, мужественнее и притягательнее, чем может быть обычный человек..."
 
 
Ещё в 1934 году Хемингуэй писал:  "Все хорошие книги сходны в одном: то, о чем в них говорится, кажется достовернее, чем если бы это было на самом деле, и когда вы дочитали до конца, вам кажется, что всё это случилось с вами, и так оно навсегда при вас  и останется: хорошее и плохое, восторги, печали и сожаления, люди и места, и какая была погода. Если вы умеете всё это дать людям, значит вы - писатель. И нет на свете ничего труднее, чем сделать это".
 
 
"Папа Хемингуэй" - Хотчнер Аарон Эдвард
 
"А эта девушка из Турина, на которой ты чуть не женился, — она стала героиней «Прощай, оружие»?
— Конечно. Все, что произошло со мной в Италии, так или иначе попало в роман. Медсестра из Турина стала Кэтрин Баркли, да и с другими произошло то же самое, они теперь персонажи моей книги. Ты сочиняешь историю, но все, что ты придумываешь, обязательно основано на пережитом. Настоящая история возникает из того, что ты действительно хорошо знаешь, когда-то видел, чувствовал, понял. То, что ощущал лейтенант Генри, когда Кэтрин Баркли распустила свои волосы и скользнула в его больничную койку, конечно, было взято во многом от моих переживаний, связанных с той туринской медсестрой, но не скопировано с них, а придумано на основе моих воспоминаний. Реальная девушка из Турина работала медсестрой Красного Креста. Она была очень красива, и у нас была прекрасная любовь, когда я летом и осенью 1918 года лежал в госпитале. Но ей никогда не делали кесарева сечения, и вообще она не беременела. То, что на самом деле произошло между мной и медсестрой, описано довольно правдиво в «Очень коротком рассказе». А кесарево сечение делали Полин. Это случилось, когда я в Канзасе писал «Прощай, оружие». Таким образом, получается, Полин тоже немного Кэтрин. И Хэдли. Но та медсестра из Красного Креста, конечно, основной прототип Кэтрин. Правда, Кэтрин обладает и такими качествами, которые я не видел ни в одной из встречавшихся мне в жизни женщин..."  https://www.litmir.me/br/?b=268888&p=28
 
Агнес фон Куровски ПРОЩАЙ ОРУЖИЕ Кэтрин
 
Протоип главной героини романа "Прощай оружие" Кэтрин. Она тоже была медсестрой, звали ее Агнесс фон Куровски.
 
 
Отрывок из романа "Прощай, оружие!" 
 
"Ночь в отеле, в нашей комнате, где за дверью длинный пустой коридор и наши башмаки у двери, и толстый ковер на полу комнаты, и дождь за окном, а в комнате светло, и радостно, и уютно, а потом темнота, и радость тонких простынь и удобной постели, и чувство, что ты вернулся, домой, что ты не один, и ночью, когда проснешься, другой по-прежнему здесь и не исчез никуда, — все остальное больше не существовало. Утомившись, мы засыпали, и когда просыпались, то просыпались оба, и одиночества не возникало. Порой мужчине хочется побыть одному и женщине тоже хочется побыть одной, и каждому обидно чувствовать это в другом, если они любят друг друга. Но у нас этого никогда не случалось. Мы умели чувствовать, что мы одни, когда были вместе, одни среди всех остальных. Так со мной было в первый раз. Я знал многих женщин, но всегда оставался одиноким, бывая с ними, а это — худшее одиночество. Но тут мы никогда не ощущали одиночества и никогда не ощущали страха, когда были вместе. Я знаю, что ночью не то же, что днем, что все по-другому, что днем нельзя объяснить ночное, потому что оно тогда не существует, и если человек уже почувствовал себя одиноким, то ночью одиночество особенно страшно. Но с Кэтрин ночь почти ничем не отличалась от дня, разве что ночью было еще лучше. Когда люди столько мужества приносят в этот мир, мир должен убить их, чтобы сломить, и поэтому он их и убивает. Мир ломает каждого, и многие потом только крепче на изломе. Но тех, кто не хочет сломиться, он убивает. Он убивает самых добрых, и самых нежных, и самых храбрых без разбора. А если ты ни то, ни другое, ни третье, можешь быть уверен, что и тебя убьют, только без особой спешки." 
***
 
О "потерянном поколении"...
 
Удивительно, как по-разному описали войну Ремарк и Хемингуэй.
Похоже, что у Ремарка восприятие войны проходит через товарищество, у Хемингуэя – через американский индивидуализм. Война Ремарка – это товарищи на передовой.  Война Хемингуэя – это офицер-американец в итальянской армии рядом с передовой. Со всем вытекающим отсюда.В том числе и с дезертирством этого офицера из армии:
 
«Гнев смыла река вместе с чувством долга. Впрочем, это чувство прошло еще тогда, когда рука карабинера ухватила меня за ворот. Мне хотелось снять с себя мундир, хоть я не придавал особого значения внешней стороне дела. Я сорвал звездочки, но это было просто ради удобства. Это не было вопросом чести. Я ни к кому не питал злобы. Просто я с этим покончил. Я желал им всяческой удачи. Среди них были и добрые, и храбрые, и выдержанные, и разумные, и они заслуживали удачи. Но меня это больше не касалось, и я хотел, чтобы этот проклятый поезд прибыл уже в Местре, и тогда я поем и перестану думать. Я должен перестать.»
 
Это к вопросу о необходимости смысла и как в его отсутствие "смывается" чувство долга.
 
Это разительно отличается от позиции Николая Плужникова ("В списках не значился") - где я - там и Красная Армия. Даже если я остался один, я - Красная Армия. Можно меня убить, но нельзя победить. Сравнить с офицером Хемингуэя - два разных мировоззрения.
 
 В итоге герой теряет всё: веру в человека и завтрашний день, веру в человеческие отношения, и, что может быть наиболее страшно – веру в любовь. И это же теряет в лице героя и всё западное человечество, пройдя через «точку невозврата» бессмысленности, зверства, ненужности и безумия Первой мировой войны.
Так заканчивается роман «Прощай, оружие!».
***
 
 
К слову о "потерянном поколении".
Вот ряд песен-речитативов, написанных Микаэлом Таривердиевым на стихи Эрнеста Хемингуэя:
 
В своей автобиографии композитор вспоминает:
 
"Очень близко по времени к фильму "Прощай!" меня пригласили сделать музыку к спектаклю "Прощай, оружие!" в Театре имени Ленинского комсомола. Это был первый музыкальный спектакль Ленкома. По-моему, мне звонил ... режиссёр Гинзбург. Он рассказал, что хотел бы, чтобы в этом спектакле не было никакой другой музыки, кроме двенадцати зонгов, песен-монологов. Он сказал также, что натолкнуло его на эту идею: он в каком-то из толстых журналов прочёл переводы Андрея Вознесенского - "Военную тетрадь" Эрнеста Хемингуэя. Это были его единственные стихи. Да это даже и не стихи как бы. Или какой-то особый белый стих. Они поразили меня тогда своей силой. И я стал это делать. Я написал их довольно быстро. Помню, когда я это делал, у меня было поразительное ощущение, что всё происходит со мной. Мне было мало лет, когда шла война. И я никогда не был на войне, я даже никогда не был в армии. Если честно, звука выстрела никогда не слышал, только в кино. И тем не менее, когда я это писал, у меня было ощущение, что всё это происходит со мной. Что это я, раненый, лежу в окопной грязи, в этой жиже, что это я иду с ротой. Это меня прокалывают штыком. "А может быть, придут санитары"... В течение недели я сделал двенадцать монологов, зонгов, речитативов, даже не могу это точно определить, не знаю, как лучше назвать. А потом в театре меня попросили их записать в студии радио. <...> Предполагалось, что в спектакле споют актёры. Но так случилось, что я на спектакле ни разу не был. <...> Я настолько был болен этой работой, что даже не смог прийти в театр…
 





 
***
 
 
 
 
 

 

 

Оригинал записи и комментарии на LiveInternet.ru

Subscribe

  • О платках. Синий платочек

    Наверное нет ничего более женственного, чем шаль, уютно накинутая на плечи, или легкий платочек, изящно обвивающий тонкую шейку. Для нас, русских,…

  • Как учили и учились в старину на Руси.

    Автор - Буала. Это цитата этого сообщения Как учили и учились в старину на Руси. Соблазн "заглянуть" в прошлое и собственными…

  • В Старой Ладоге. ч. 3.

    Автор - izogradinka. Это цитата этого сообщения В Старой Ладоге. ч. 3. История Старой Ладоги насчитывает более 1260 лет. Сейчас это…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments